MUROM.ru
Проект обновления парка
 
RSS  Страница ВК  Страница на Fb   Виджет Я          12+

 
 
 

 

"Мы воевали наравне со всеми…"

Есть люди, биографии которых тесно переплетены с крупными поворотами в исторической судьбе нашей страны. Вряд ли еще какому поколению столько выпало на его долю. Эти люди ударно работали на трудовом фронте, защищали нашу Родину от фашизма, а затем восстанавливали промышленность, транспорт, создавали новую жизнь…
Когда началась война, Марии Барановой (Сиземовой) только-только исполнилось двадцать лет. Юность - пора мечтаний, планов, надежд. В одночасье все безжалостно зачеркнула война. "Все для фронта - все для победы!". Этот лозунг звучал в сердцах каждого. Мария, как и все ее сверстники, ударно трудилась в тылу, ведь победа ковалась не только на поле боя, но и здесь. А в 1942 году она получила повестку явиться в военкомат - так началась ее военная биография. Пройдя краткосрочные водительские курсы и получив права, вместе с такими же юными девушками по распределению была направлена для прохождения воинской службы в город Муром Владимирской области. Здесь, на муромской земле, в лесу стоял авиаполк, в состав которого и входил 730-й батальон аэродромного обслуживания. ...

"В то время я была уже ефрейтором, командиром отделения, под моим началом было еще девять таких же, как я, девушек-шоферов, - вспоминает Мария Семеновна Сиземова. - Мы обслуживали самолеты - заправляли их, подвозили снаряды. В эту пору и спать-то нам приходилось по два-три часа в сутки, порой так устанешь, что не было сил раздеться… Хотя в боях девушки-шоферы сами не участвовали, но воевали наравне со всеми. Наши снаряды громили врага".

Вполне понятны и объяснимы скупые слова участницы войны - ей уже 85 лет. Кровь и слезы, потеря сослуживцев, разрушенные города, заводы, ранения, госпиталь - горько и тяжело об этом вспоминать и по прошествии 60 лет.

Но и в мирной жизни она была как на передовой. "Кем работала? Да дома строила. А потом до выхода на пенсию трудилась в дорожном хозяйстве", - вспоминает Сиземова. И связь с родным коллективом не прерывается до сих пор. С теплом и благодарностью Мария Семеновна рассказала о внимании и заботе коллектива автодора, которыми она окружена все эти годы: "Обо мне не забывают. Юрий Иванович Ершов - руководитель чуткий, внимательный. На День Победы сам лично приезжает меня поздравлять. Видите, большой ковер на стене висит, так это подарок от коллектива ко Дню Победы… И Почетных грамот за работу у меня много…".

Орден Отечественной войны II степени, медали "25 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.", "40 лет Победы в Великой Отечественной войне" - это награды за подвиг, свершенный поколением Победителей, в числе которых и Мария Семеновна Сиземова.

Михаил АРШИНОВ
Московская область
Российская аграрная газета №16 (50)


Журнальный зал | Дружба Народов, 2003 N11 | Мустай КАРИМ - Мгновения жизни. Глава из книги.

Эта своевольная вещь, которая памятью называется, никаких моих сетований, отнекиваний не слушая, часто уносит меня в военные годы. Хотя вроде бы за минувшие с тех пор шестьдесят лет все, что тогда случилось, — уже в сердце пережил, все, что в мыслях тогда ворочалось, — разум давно перемолол. О чем хотел сказать, к каким выводам пришел — о том я в своих стихотворных произведениях, повестях, в некоторых пьесах постарался сказать.

Однако рассказ и здесь пойдет о впечатлениях, родившихся на войне, — только чуть по-иному. Теперь мой разум из тех тысяч людей, которые встретились мне в далекие годы, “выклевывает” людей только светлых, благородной души. Вроде курицы, что выклевывает зерна из мякины. Нет, “из мякины” я по ошибке сказал. Людей, которые в памяти не удержались, называть мякиной — грех и бессердечие. Того, кто тебе сиюминутного добра не сделал, — недобрым, кто за руку не поздоровался — безруким, словом с тобой не перемолвился — безъязыким, — считать нельзя. Но все равно душа свое дело делает. Все хорошее по крупинкам выбирает.

В Муроме

Направили нас в Муром, в военное училище связи. Оказывается, Муром — это маленький неуютный городок. Как увидели — настроение сразу упало. Когда в институте русский фольклор изучали, он таким важным казался, представительным. Ведь главный русский богатырь, сам Илья Муромец, родился здесь. Тридцать лет и три года на печи сидел, потом спрыгнул и разные подвиги совершил, всему миру на удивление. Подвиги-то совершил, но в ту пору, пока на печи сидел, мог бы немного свой городок и обустроить.

Около вокзала встретился нам прохожий, спросили у него дорогу в военное училище связи. “Идите, пока в красную кирпичную стену не упретесь. Это монастырская стена, прежде там монастырь был. Как раз посередине большая арка, пройдете в нее, там два здания...” — объяснил тот. Самый сметливый, самый решительный из нас — Файзи. Он повел, и мы, не блуждая, прямиком вышли к монастырской арке.

Был июль сорок первого, двадцатые числа. День жаркий, душный. Но вошли в ворота, и река Ока в пологих своих берегах сама подкатилась к нам. Не обращая внимания на сновавших по двору ребят в форме, мы побежали прямиком на песчаный берег. Странно, никто нас не остановил, допроса не учинил. А мы — десять дней все же в дороге, даже не мылись толком ни разу — накупались вдоволь, потом валялись на песке. И только потом отправились в один из домов, где располагалась канцелярия, чтобы утвердить шесть с половиной месяцев будущего своего существования внутри монастырской ограды.

Курсантов было немного. Но уже через неделю казарма стала полным-полна. Большинство — молодежь, вроде нас, после института. Многие с Украины.

Начались занятия. Разным военным специальностям обучаемся. Два предмета — самые главные. Азбука Морзе и радиотехника. Для связиста они самые нужные. По другим-то предметам от других не отстаю, даже кое в чем впереди, но вот азбука Морзе никак не дается. Уязвимый, я от этого тоже мучаюсь. Нет у меня способностей к этому делу, рука не быстрая и слух не чуткий. Лейтенант, что азбуке Морзе нас обучает, очень терпеливый, отзывчивый. Даже отдельно со мной занимается. Как продвижение у меня, хоть малое, — ну так радуется!

Но и кроме Морзе я в первые недели успел два раза осрамиться. Первое замечание получил от майора, который вел занятия по тактике. Сам-то он человек мягкий и приветливый. Ни на кого не прикрикнет, никого не отругает. Но язык острый. Тихо скажет, да больно ущипнет. Перед тем как отправиться на полевые учения, поставил наш взвод строем. А я, видать, задумался о чем-то, сплел пальцы в замок и держу их пониже пупка. Он внимательно посмотрел на меня и говорит:

— Что, курсант Каримов, никак грыжа стронулась?

— Нет, — отвечаю, — у меня грыжи нет.

— Так чего стоишь, будто двумя руками грыжу держишь?

Весь строй расхохотался. После этого прозвище Грыжа чуть было не прилипло ко мне.

Второй мой позор одним смехом мне не обошелся. В армейской жизни еще не освоились, как говорится, право-лево различать не научились, и вдруг посреди ночи объявили “тревогу”. За считанные минуты нужно одеться, выбежать и встать в строй. Курсанты поднялись дружно. Один вздох — и казарма пуста. И только я оскандалился, нащупал в темноте и, думая, что надеваю брюки, впихнул ногу в узкий рукав гимнастерки. Туда-то пролезла, а обратно — никак. Разорвать бы с треском рукав, но это значит гимнастерку загубить. А это же казенная вещь, армейское имущество... Шум на улице стих, топот стал удаляться. Ушли. Я, растерянный, остался. Порядком повозившись, кое-как наконец вытащил ногу из рукава. Оделся, как положено, но опоздал. Колонну теперь не догнать, даже понять не могу, в какую сторону она ушла. За такое разгильдяйство наутро старшина перед строем срамил меня, над моим ночным конфузом поиздевался и, “чтобы впредь рукав со штаниной не путал”, дал два наряда вне очереди. Один день в казарме полы мыл, другой день картошку на кухне чистил. И обижаться не за что — отмерили, что положено.

Умотавшись на полевых учениях, истомившись на уроках в казарме, дотягиваем наконец до вечера. Дни жаркие, вечера душные. Последние силы отнимают. Кормежка хоть и неплохая, но мало ее. Все время не хватает. Поначалу это особенно чувствовалось.

Среди курсантов было очень много украинцев. После ужина они всей гурьбой идут на берег Оки, садятся там и до самого отбоя, сотрясая тихую гладь реки, поют свои песни — задорные, страстные и в то же время печальные. Их мелодии для моей души не чужие. Тихими вечерами эти мелодии от соседнего хутора Боголюбовки долетали до Кляша. Хоть наш зять Калимулла в таких случаях говорил: “Вон, хохлы воют”, — мне этот “вой” нравился. И тревожный он, и загадочный.

Чем больше украинских просторов заглатывали немецко-фашистские войска, тем больше в песнях ребят прибавлялось тоски и горечи. Немец Украину за горло взял — в Муроме у хлопцев дыхание останавливалось. Каждый занятый врагом город, каждое захваченное село для них — это порабощенные или даже погибшие отец с матерью, близкие родственники, опозоренные невесты, обиженные дети.

Шесть с лишним месяцев, что провел я тогда в Муроме, для меня, для моего духа тоже были тяжелыми. В стране трагедия, кровопролитие. Одно сказать — осень 1941 года. Враг уже к Москве подошел. А мы тут, за монастырскими стенами, сидим, будто прячемся. Оттого душу саднит, совесть терзается. Мы ведь не для того на свет родились, чтобы в то время, когда судьба страны решается, от беды и огня спасаться, а для того, чтобы в бой, в огонь прямиком идти. То и дело рапорты пишем, чтобы нас отправили на фронт. Однажды начальник училища выстроил всех на плацу и сделал внушение: “Вы тут дурью не майтесь, рапортов не пишите, там, в войсках, недоучки не нужны, а знающие связисты нужны, хорошие командиры. Войны на вашу долю хватит. Успеете!”

Многих командиров, которые летом начинали учить нас, уже отправили на фронт. Их заменили те, кто уже с ранами и увечьями вернулись с войны. Преподавателем по тактике пришел подполковник с покалеченной левой рукой. Ростом, статью — какое-то сказочное чудище. И голос — не голос: рокот. Даже фамилию помню — Дергач. Этот человек в осенней черной грязи, а зимой в снегу вдоволь нас повалял, но и сам повалялся тоже. Что за человек был, сказать не могу, но в голосе даже легкого тепла не чувствуется. Таких у нас в ауле “каменной глоткой” называют. Однако был он единственным командиром, который суворовскую заповедь: “Тяжело в учении — легко в бою” попусту не талдыча, вбивал в нас. Он нас солдатами воспитывал, упорство и терпение закалял, учил не теряться в тяжелых ситуациях. Когда попал на фронт, когда было особенно тяжело, я часто вспоминал подполковника Дергача, словно взглядом с ним встречался. Воля крепла, силы прибавлялось. А ведь за три-четыре месяца он ко мне лично ни разу не обратился даже. Как-то (немцы уже стояли под Москвой) на лесной поляне после занятий подполковник решил подбодрить нас:

— Молодцы! Мы с вами не то что немца — самого сатану в пух-прах разнесем! Вот так, никогда не поддавайтесь. Москву не удержим, так в Сибири, в тайге его будем бить! — пророкотал он.

— Кого “его”? — спросил отчаянный Файзи Юлдашев.

Командир сперва опешил, потом отрезал:

— Фашиста!

— За нами в тайгу лезть — он что, дурак?

— Сам ты дурак!

На следующий день Файзи вызвали к начальству и сказали: “Твое заявление удовлетворено. Собирайся на фронт”. Я и тогда не подумал, что здесь мог быть замешан командир Дергач, не думаю и сейчас. Полагаю, что были среди курсантов “длинные уши”. А может, просто совпало. Потому что вместе с Юлдашевым еще около десяти курсантов на свои заявления получили положительный ответ. Они все вместе отбыли на фронт. Было это 27 октября. Начиная с 10 ноября 41-го года я стал, хоть и отрывочно, вести дневник. Вот одна запись оттуда:

""/Х1 — 1941. Двадцать дней назад расстались с Юлдашем. Перед тем посидели, по душам, искренне поговорили. Он мне свою последнюю просьбу сказал: “Если моя судьба будет короткой, а ты жив останешься и напишешь роман, вспомни меня, я уже ничего другого, кроме того, что оставлю у тебя добрую память о себе, совершить не успею. Если же оба живы останемся, сама наша жизнь вроде романа будет”.

Если жив останусь, напишу роман, начну этими словами: “Если моя судьба будет короткой...” Юлдаш будет моим героем. Он — человек с характером. На других не похожий. Суровый, очень суровый человек. Но все же, когда мы прощались, из глаз покатились слезы. Значит, был я ему близок”.

В дневнике о Юлдаше сохранились только эти строки.

Он действительно был весьма своеобразный человек, с виду жесткий. Хотя мы вместе институт окончили, вместе в армию пошли, откуда, из каких краев, из какого места — в памяти не сохранилось. Может, даже и не знал. Только все еще стоит перед глазами: длинный, сухощавый, быстрый в движениях, с огненным взглядом степной башкир. Как мы расстались, он несколько месяцев переписывался с Раузой. “Письма его были умные, тонкие”, — говорит она. Взяв у нее адрес, я тоже писал Файзи. Ответа не было. Вскоре в каком-то из уголков российских просторов нашел он последнее свое пристанище.

Выполнить завет друга мне не удалось. Романа я не сочинил. Но все же в поэме “Декабрьская песня”, которую в декабре 1942 года написал в госпитале, героя Юлдашем зовут. Это Файзи Юлдашев. В пьесе “Свадьба продолжается” один из героев — тоже Файзи, и его в честь Файзи Юлдашева назвал.

Перелистываю сейчас муромскую тетрадь и какого-либо практического смысла не нахожу. Записей о повседневной жизни училища, сообщений с фронтов или сведений о каких-то других событиях в мире, к сожалению, очень мало. Думал, наверное, что все это и так не забудется. Вся тетрадь полна чувств. О своей любви к Раузе, словно заново вспыхнувшей, изо дня в день повторяю. Настоящая исповедь Меджнуна. Еще о своем стремлении идти на фронт пишу, о том, что вдали от фронта чувствую себя обделенным. В общем, не миром занят, а самим собой. Говорю же, если бы памятные события записывал, поучительные случаи — польза от этой тетради сегодня была бы большая. Жаль...

Перед отъездом из Мурома случились у меня две радости. Получил весть о том, что у меня родился сын. Я поначалу растерялся. Затем по телу тепло какое-то разлилось. Сообщил товарищам. Поздравили, но потрясены не были. Я даже удивился этому.

Следом прибыла посылка от отца с матерью. Много махорки положили, четыре колобочка сухого курута, красного творога, завернутого в белую тряпочку, одну пару теплых шерстяных носков. Махорку всем взводом искурили, курут и творог близким друзьям дал отведать, носки надел сам.

В начале февраля всем присвоили звание младшего лейтенанта, выдали полностью новое, с ног до головы, обмундирование. Восьмого числа в десять часов вечера очередная группа выпускников вышла через арку монастырской стены и направилась на вокзал. Шедший рядом Мидхат Зиязетдинов прошептал мне: “Вот и сделали мы первый шаг, впереди или смерть, или жизнь, третьего не дано”. В кармане у каждого — личное предписание. Каждому в свою сторону, в свою часть, на свой фронт. Теперь каждый своей дорогой пойдет, к своему предназначению...

Я направлен в Нерехту начальником связи в формирующийся полк конной артиллерии. Услышав слово “конной”, я очень обрадовался. Но, к большому разочарованию, полк сформирован не был. Из Нерехты меня отправили в Москву, а оттуда — на Брянский фронт в действующую армию. Наконец в последних числах июня попал на передовую.

Доска объявлений

Виком Печати на Московской
в срок от 1 часа, а также:
штампы, пломбы, значки, магниты,
визитки, квитанции, бланки...
ул. Московская, 111, 1 эт., т.40066
vicom.murom.ru

 

Архив новостей:

 
Пнд Втр Срд Чтв Птн Сбт Вск
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
 
 
 
 
Реклама от Google
Сейчас на сайте 0 пользователей и 16 гостей.