Баннер Элекс
MUROM.ru
blank
 
RSS  Страница ВК  Страница на Fb   Виджет Я          12+

 
 
 

Кто же такая Святая Иулиания?

Икона. Крупнее


ОБЫКНОВЕННАЯ БИОГРАФИЯ НЕОБЫКНОВЕННОЙ “МОНАХИНИ В МИРУ”, или “СВЕТСКОЕ” ЖИТИЕ

праведной
ИУЛИАНИИ ОСОРЬИНОЙ
МУРОМСКОЙ
(ЛАЗАРЕВСКОЙ)

1535 - + 2 / 15 января 1604


“… И милость к падшим призывал…”
А.С.Пушкин.
“… когда творишь милостыню, не труби перед собою…”
Евангелие от Матфея, 6 : 2.
“… на долю Мурома по преимуществу досталось литературное развитие идеального характера русской женщины”
Ф.И.Буслаев.


“Повесть об Улиании* Осорьиной” (Иулиании Муромской – Лазаревской) написана вскоре после 1615 года сыном этой праведницы Дружиной (Каллистратом) Осорьиным (предполагаемые даты его жизни - 1570 - + 1640). Дружина изложил “биографию” своей матери, когда ему было около сорока четырёх – сорока пяти лет, а прожил он годов до семидесяти. Последние пятнадцать лет своей жизни (в 1625 – 1640 годах), или же по другим данным - с 1610 по 1640 годы, Дружина Осорьин служил в Муроме на “административной должности” – губным (избным) старостой, то есть начальником судебного округа [35, с. 183]. Эта должность была учреждена в Московской Руси Иоанном Грозным, дабы “обыскивати и имати лихих людей разбойников”, и назначались на неё боярские дети и дворяне, непременно “прожиточные”, обеспеченные. Таким образом, можно иметь представление о социальном положении Дружины Осорьина. Из челобитной, поданной Дружиной Осорьиным 26 декабря 1644 года “Царю государю и великому князю Михаилу Федоровичу…”, мы узнаём, что служба губным старостой привела к полному разорению и самого сына Иулиании Лазаревской, заступницы нищих и убогих. В конце жизни семидесятилетним стариком Каллистрат-Дружина “вынужден был кормиться милостыней” [32, с. 164]. Сохранились составленные им грамоты, из текста которых видно, что будучи губным старостой он безукоризненно владел и канцелярски-деловым стилем [2]; [39]. Исследователи стиля и грамматического строя речи Осорьина-писателя отмечают “большую языковую культуру автора” [49, с. 15, 97]. В повести о своей праведной матери автор Дружина Осорьин становится зачинателем художественного стиля светской литературы, при этом вбирающей в себя выработанную родной древнерусской культурой церковную каноническую поэтику житийных текстов. Дружина Осорьин продолжает – только уже на литературном поприще - идти материнской подвижнической стезёй: внешне “мирской” текст “Повести” изнутри пронизан христианской идеей, одухотворён образом самой “героини”, скреплён (структурирован) житийным церковным каноном, подобно тому, как и сама праведная Улиания, находясь в мирском окружении, была верна правилам монашеского поведения и всю себя посвятила духовному восхождению к истинной святости. Мать в обыденной светской жизни сумела стать праведной “монахиней в миру”. А сын в литературе составил первую семейную хронику, построив “светскую” биографическую повесть по законам церковного жития православного святого. “Традиционное по форме и предназначению (жизнеописание святой подвижницы), Житие Юлиании Лазаревской реально стало одной из первых “биографий частного лица”…”, - пишет Т.Р.Руди [49, с. 4].
*В литературе встречаем различные допустимые варианты имени: Иулиания, Улиания, Ульяния, Юлиания, Юльяния.
“Повесть об Улиании Осорьиной” в истории русской литературы и считают первым светским биографическим повествованием и первой семейной хроникой [30, с. 322]. Некоторые её списки начинаются словами: “Сказую же вам повесть дивну, бывшую в роде нашем”. Именно это, по наблюдению Ф.И.Буслаева, позволяет считать, что Житие праведной Иулиании Лазаревской воспринимается не только “как местное муромское сказание, но сверх того фамильное, сохранившееся в роде Осорьиных” [9, с. 251].
В то же время Дружина Осорьин ни в чём не нарушает верности жанру жития православного святого, следуя агиографической* церковной традиции.
Это выражается в общей характеристике благочестивого нрава и образа жизни праведной Улиании, которая, по словам автора, была набожна ещё с младенчества (“от младых ногтей Бога возлюбя и Пречистую Его Матерь”). Структурно, композиционно биографическое повествование о праведной Иулиании Лазаревской всецело соответствует житийному канону: начиная с рождения “героини” от боголюбивых и благоверных родителей, милостивых ко всем людям, стремления к иноческому аскетизму с детства, затем – через преодоление бесовских искушений – к добродетельному подвижничеству в постах, молитвах, неустанных трудах днями и ночами, оказания милосердной помощи нуждающимся, - вплоть до преставления (“успения”) праведной подвижницы, обретения её святых мощей и чудотворных исцелений от её гроба многих страждущих.
Приверженность “литературному этикету” житийного жанра прослеживается также в повествовании и о действии чудесной Божественной милости при искушениях милосердной подвижницы, и во время явлений ей покровителя её - святого Николая Угодника. Все варианты самого названия “повести”** в рукописях памятника даны в характерной для агиографии стилистике:

* Агиография [<- от греческ. hagios - “святой” + grapho – “пишу”] – вид церковной исторической литературы, содержащий описание жития святых. “Агиография и Агиология – описание святых, повествование о святых. … употребляются для обозначения тех отделов церковной истории и литературы, которые занимаются исключительно изучением житий святых” (Полный Православный богословский энциклопедический словарь. / В двух томах. – Репринтное издание. – М., 1992. - Т. 1, с. 56).
** Название памятника “Житие…” переименовали в “Повесть…” советские исследователи, начиная с 40-х годов XX века. “Д.С.Лихачёв не раз отмечал искусственность и известную условность такого переименования. Говоря о двух муромских памятниках, “Повести об Ульянии Осорьиной” и “Повести о Марфе и Марии”, он заметил, что это всё же “два агиографических произведения, которым литературоведы не совсем точно присвоили название “повестей””…” [36, с. 152]; [38, с. 116]. “На мой взгляд, - высказывала свою точку зрения исследователь памятника Т.Р.Руди, - настало время вернуть жизнеописанию Ульянии Осорьиной прапво на жанровое самоопределение: возвратить его истинное название – Житие Юлиании Лазаревской” [49, с. 4 - 5].


“Месяца генваря въ 2-й день Успение святыя праведныя Улиянеи, Муромскиа чудотворицы”; “Месяца генуариа в 2-й день. Житие и пощение и еже от зде преставление святыя праведныя матери нашея Иулиании, еже от града Мурома, яко звезду пресветло чюдесеми и добльствием детелным восиявшую”;
“Житие и преставление святыя и преподобныя и праведныя матерь нашея Иулиании Лазоревския. Списано многогрешнымъ Калистратомъ, пореклу Дружино Осорьинымъ, сыном ея, что въ муромскихъ пределехъ. Благослови, Отче” [49, с. 5].
Дружина Осорьин, завершая повествование о жизни праведницы из села Лазарева, говорит не о смерти, а именно об успении, как можно сказать только о преставлении святого, угодника Божиего. Последние слова Улиании – наставления детям и челяди “о любви, и о молитве, и о милостыни, и о прочих добродетелях” – завет именно житийной “героини”, христианской подвижницы, как и её прощание с этим миром: “Слава Богу всех ради, в руце Твои, Господи, предаю дух мой, аминь”. “И вси видеша тогда около главы ея круг злат, яко же и на иконех около глав святых пишется. …и в ту нощь видеша свет и свеща горяща, и благоухание велие повеваше…”.. При обретении мощей праведной Улиании люди слышали колокольный звон, а от гроба её, где оказалось целебное миро, исходило благоухание. Всё это и подтверждало святость Лазаревской чудотворицы. Завершается повествование словами: “Мы же не смеяхом сего писати, яко не бе свидетельства”. Переводили эту концовку повести так: “Мы не смели этого писать, потому что не было свидетельства”. То есть Дружина Осорьин как бы признавался, что не смел распространяться о посмертных чудесах, исходящих от мощей праведной Иулиании Лазаревской, поскольку, дескать, не имел засвидетельствованных достоверных сведений об этих чудесах. Советские исследователи древнерусской литературы настаивали на следующей интерпретации: “Эта фраза намекает на то, что автор преследовал практические цели: он надеялся, что православная церковь сопричтёт Ульянию к лику святых, канонизирует эту “не свидетельствованную” подвижницу. Повесть должна была стать первым шагом в церемониале канонизации… местночтимой муромской святой…” [25, с.351-352]. В заключительной фразе повествования можно, вероятно, разглядеть и такой подтекст. Однако выше (в последнем фрагменте текста, а это приблизительно седьмая часть всей “повести”) автор очень даже подробно, чрезвычайно тщательно, с пристальным вниманием к тончайшим деталям, рассказывает о посмертных чудесах, бывших от мощей праведной Улиании. Говорит он об этом как очевидец, имеющий самые что ни на есть убедительные доказательства и подтверждения её святости. Через десять с половиною лет после захоронения Лазаревской праведницы, где “земля… нарастала над могилою год от году”, при погребении сына Улиании Георгия, “…нашли гроб её наверху земли цел и не поврежден. И недоумевали, чей он, ибо многие годы не погребали тут никого. Женщины же… открыли гроб её и увидели, что он полон мира благовонного… Мы же, услышав о том, изумились и, открыв гроб, увидели всё так, как и женщины говорили… Наполнили малый сосуд мы тем миром и отвезли в город Муром в соборную церковь. И если смотреть миро днём, то словно квас свекольный, а к ночи сгущается, как масло багряновидное. Тела же её…не смели мы всего осмотреть, только видели ноги её и бёдра – невредимые… В ту ночь многие слышали в церкви звон. И, думая, что пожар, прибежав, ничего не увидели, только благоухание вокруг исходило. И многие о том слышали, приходили и мазали себя миром и облегчение от разных болезней получали. Когда же было роздано миро, начала выходить около гроба пыль, подобная песку. И до сего дня приходят сюда больные недугами разными и натираются этим песком и облегчение находят”. И вот затем Дружина в заключительной фразе как раз и подчёркивает, что если бы таких доказательств не было, то и сам он о том не посмел бы даже обмолвиться. К тому же ещё и потому, что он осознает себя не просто автором жития, а именно сыном святой – лицом, что называется, заинтересованным, которое всякий сомневающийся так легко может обвинить в “необъективности”, в предвзятости. Автор же хотел, чтобы к нему относились, разумеется, как к правдивому повествователю. Поэтому концовку житийного повествования следует читать, на мой взгляд, “с точностью до наоборот” (нежели её переводили и толковали советские текстологи), – и тогда смысл фразы будет ясен, прост и логичен, согласован со всем остальным текстом: “Мы не смели (бы) сего писать (о чудесах, подтверждающих святость Улиании), я к о* (когда бы, если бы) не было свидетельства”.

* Союз яко (якоже) в церковнославянском и древнерусском языке многозначный и может быть переведён на современный русский по-разному: 1) со значением причины – “ибо, потому что, так как”; 2) в начале придаточной изъяснительной части сложноподчинённого предложения – “что”; 3) со значением сравнения – “как, будто, подобно, словно” 4) в начале придаточной части со значением следствия – “так что”; 5) в начале придаточной части со значением времени – “когда”; 6) со значением цели - “чтобы, дабы”; 7) ” пусть”; 8) “приблизительно, около” и т. д., а также с обилием иных смысловых оттенков.
Сравним: “БЬ же сынъ егw старЬй на селЬ: и IАКW грядый приближися къ дому, слыша пЬнiе и лики…” – “Старшый же сын его был на поле; и, возвращаясь, КОГДА приблизился к дому, услышал пение и ликование” – Евангелие от Луки, 15:25. Или: “IАКW аще бы не законъ Твой поученiе мое былъ, тогда оубw погиблъ быхъ во смиренiи моемъ” – “ЕСЛИ БЫ закон Твой не был мне поучением, тогда погиб бы я в смирении моем” – Псалом 118: 92.
“Яко – означает, что тем, что здесь говорится, доказывается предыдущее” (Толкование посланий св. Апостола Павла к колоссаем и к филиппийцам Епископа Феофана [Затворника]. – М., 1892. – Репринт, М., Московский Сретниский монастырь, “Паломник” - “Правило веры”, 1998, с. 47).
[См.: Алипий (Гаманович), иероманах. Грамматика церковнославянского языка. – 1964. – Репринт, М., “Художественная литература”, 1991, 147-149, 235-239; Иванов В.В. Историческая грамматика русского языка. – М., “Просвещение”, 1990, с. 390-393; Миронова Т.Л. Церковнославянский язык. – М., Православный Свято-Тихоновский Богословский Институт, 1997, с. 139, 167-174; Плетнёва А.А., Кравецкий А.Г. Церковнославянский язык. – М., “Просвещение” – “Учебная литература”, 1996, с. 68-69; Полный церковнославянский словарь./ Составил священник магистр Г.Дьяченко. – Репринт, М., “Отчий дом”, 2001, с. 850.
Церковнослвянский словарь для толкового чтения Св. Евангелия, Часослова, Псалтири, Октоиха (учебных) и других Богослужебных книг. Протоиерея А. Свирелина. – Издание седьмое. – М.- Петроград, 1916. – Репринт, Воронеж, “Град Китеж”, 1991, с. 199.]


То есть если бы не существовало достоверных сведений о том, что таковые чудеса происходили на самом деле, и тому очевидцами были реальные люди (в том числе и сам автор – сын Улиании, который и свидетельствует о том не только от себя лично, но именно от многих очевидцев: пишет не “я”, а “мы”). И как раз поэтому никак нельзя называть Улианию Лазаревскую “не свидетельствованной” подвижницей. О её святости как раз и свидетельствует (!) всё повествование и в особенности заключительная часть жития. Дружина Осорьин как раз и говорит о том, что не дерзал бы (даже на правах сына праведницы) приводить “описание конкретных исцелений у гроба святой, пока не было проведено официальное церковное освидетельствование чудес от мощей”. Далее исследователь списков Жития замечает: “Трудно сказать, что послужило толчком для записи чудес: состоялось ли их освидетельствование или народное почитание Ульянии опередило церковное. Так или иначе, но в первом же чуде… сказано о том, что у гроба Ульянии был пропет молебен, а молебнами могли чествоваться не “ожидаемые”, а только уже прославленные святые” [49, с. 42]; [15, с. 9-10].Уникальность первой в отечественной литературе “мирской” биографической повести в том, что её автор синкретизировал (соборно, нерасчленимо слил, сочетал, как бы “скрестил”) в целостное художественное единство реалистически-бытовой, “приземлённый” стиль светской литературы и возвышенно-одухотворённую, канонически-идеализированную поэтику церковного житийного текста.

Так, в начале семейной хроники дано подробное повествование о родителях и ближайшей родне Улиании. Мы узнаём, что “во дни благоверного царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Руси” его придворный ключник Иустин (Устин) Недюреев был женат на Стефаниде Григорьевне (в девичестве Лукиной) из града Мурома – женщине боголюбивой и милосердной к нищим. Среди детей в этой благочестивой и богатой семье государева ключника росла и Улиания. Когда же девочке было шесть лет от роду, её мать Стефанида умерла и Улианию отдали бабушке по материнской линии Анастасии Никофоровне (Дубенской в девичестве), которая была вдовою и проживала “в пределах муромских”. До двенадцати лет Улиания воспитывалась у бабушки “во всяком благоверии и чистоте”. После смерти Анастасии Никофоровны, по её завещанию, взяла к себе Улианию тётка Наталия, жена Путилы Арапова. Все поименованные в этой семейной хронике родственники Улиании (Недюреевы, Лукины, Дубенские, Араповы и по лини мужа Осорьины, или Осоргины) – среда служилого дворянства - реальные, исторические лица, жившие в годы правления Иоанна Грозного* [10, с.233].
Будучи в коренных своих основах “боголюбивой” и “благоверной”, среда, которая окружала Улианию, всё же не была по-монашески строгой. Более того, юной Улиании, дабы соблюдать благонравие, приходилось избегать игрищ (“от смеха и всяких игр отстранялась”) и других мирских развлечений, в которые её пытались завлечь сверстницы (“…но она не поддавалась воле их, только принимала всё с благодарностью и в молчании уходила от них…”). К тому же особенно-то усердно никто и не занимался “воцерковлением” и христианским воспитанием двенадцатилетней отроковицы: “Не было в том селении церкви ближе, чем за два поприща**, и не случалось ей в девичестве ни в церковь ходить, ни слышать чтения Слова Божьего, ни учителя у неё не было никогда, кто поучал бы во спасение…”.
Дружина Осорьин не упускает и такие бытовые детали: тётка Улиании Наталия Арапова вместе со своими дочерьми часто сокрушалась, глядя на не по возрасту чрезмерно аскетическое поведение племянницы: её молитвенное смирение и строгий пост, постоянные и прилежные, целыми ночами, труды за прядением и пяльцами, оказание “всякой помощи” сиротам, вдовам немощным, нуждающимся и больным. Родные даже бранили Улианию, выговаривая: “Зачем в столь ранней молодости изнуряешь ты плоть свою и губишь красоту девичью?”. Улиания же была тверда в своём служении Божией воле, а на упрёки ближних отвечала благодарностью и молчанием, “проявляя ко всем людям послушание”, оставаясь кроткой и молчаливой, не строптивой и не тщеславной.
Будучи, по всей видимости, малограмотной и не читавшей Священного Писания, юная Улиания без показной “внешней мудрости” обладала целостной (неповрежденной) мудростью (целостностью, полнотою молитвенного ума – целомудрием духа) - внутренним благим “смыслом”, ниспосланным ей свыше: “смыслом Господним наставляема нраву добродетельному”, “яко же глаголет великий Антоний: “Имеющий цел ум не требовати Писания”…”.
Вера её была не в том, чтобы велеречиво краснобайствовать о добре. Вера её крепка была делами праведными для людей бедных и нуждающихся – во славу Божию.

* Заметим, что сам Иоанн IV имел прямое отношение к церковным святыням града Мурома, почитая за своих “сродников” благоверных князя Петра и княгиню Февронию, Муромских чудотворцев, и щедро одарив местные храмы. Кроме того, именно по государеву повелению Бармой и Постником (зодчими знаменитого храма Василия Блаженного - Покровского собора на Красной площади в Москве) либо их учениками была возведена в честь победы над Казанью церковь бессеребреников-целителей Космы и Дамиана над рекой Окою в Муроме, согласно преданию как раз на том месте, где располагался шатёр Иоанна Грозного во время похода на Казанское царство.
* Поприще – старинная мера длины, приблизительно равная одному километру.


А испытывая духовную жажду по Глаголу Божию, “сие слово блаженная собою исправи, и не учився книгам, ни учителем наставляема,, ещё в девственном возрасте вся заповеди исправи, и аки бисер многоценен посреде цветяшеся тины, о благочестии подвизаяся, и желаше слышати слово Божие, но сего никакоже в девичестве получити”, “книгам бо аще и не училася, но любя Божественных книг чтения послушати, и еже аще кое слово слышати, и толковаваше вся нерезаумная словеса, аки премудр философ или книжник” [49, с. 91].

Впоследствии муж Улиании строго-настрого запретил ей уходить в монастырь, куда она внутренне стремилась “еще от юности”, “желанием возжелах ангельского образа иноческого”, а в замужестве, после гибели двух её сыновей*, сильнее и более осознанно направляла свои скорбные помыслы к монашескому служению. И всё же как покорная жена Улиания не перечит мужу. Согласие между супругами достигается в том, что они дают взаимном обет жить далее в целомудрии (подобно благоверным князю Петру и княгине Февронии, Муромским чудотворцам, в старости, супруги Осорьины “совещавшеся вкупе жити, а плотнаго совокупления не имети”) [49, с. 92].

Весь метко изображённый автором бытовой “фон” подчёркивает то, как непросто было праведной Улиании смолоду стать и оставаться до старости “монахиней в миру”. При этом она ни единым словом не прекословила и не противилась ни своей бабушке, ни опекунше-тётке, ни мужу, ни свёкру и свекрови, а искусительные распри между детьми тактично усмиряла как мудрая и ласковая мать, ничем не выявляя внешне своей сердечной боли, своих внутренних переживаний и страданий. Молча и терпеливо несла свой тяжкий крест, никого не обременяя, не перекладывая свою ношу и свои заботы на чьи-либо плечи…
В ходе всего житийно-биографического повествования Дружина Осорьин с трогательной сыновьей любовью создает образ своей благочестивой матери Улиании как русской женщины дворянского рода, рачительной главы немалого домашнего хозяйства, которая умело, словно игуменья в обители, управляет своим большим семейством и крепостными-послушниками. И при этом, часто в отсутствие мужа, отлучающегося на год-два, а то и на три на государеву службу в далёкую Астрахань, Улиания остаётся мудрой, заботливой, верной и любящей хозяйкой дома, созидающей лад в семье, ласково воспитывающей своих детей.
“Героиня” этого необычного по стилю “светского” жития не вознесена над бытом, повседневной жизнью, а погружена внутрь обыдености. Но бытовые, “приземлённые”, реалистические, по-домашнему личные для автора подробности вовсе не становятся разрушительным “приёмом” по отношению к строгому “литературному этикету”, которому должно соответствовать церковное, возвышенное по стилю, житийное повествование о духовном восхождении православного святого к божественным идеалам. Ни в одном тексте жития того или иного праведника мы не встретим и намёка на то, что светоносный ореол святости обретается сам по себе, только по воле свыше, как бы даром. Канон, по которому древнерусские книжники-монахи слагали жития святых, диктует как раз обратное: назидательный рассказ о тех греховных искушениях, трудностях, мытарствах, страданиях, лишениях, испытаниях (“страстях”) и скорбях, которым с особой силой (и даже с наибольшим, тяжелейшим, злейшим и тёмным коварством!) подвергается человек, избравший путь духовного подвижничества и служения Богу. Чтобы представить, насколько нелёгок и до чего ж тернист путь к Свету, надо показать всю ту страшную тьму, которая обступает “Божьего человека”.
Только тогда мы и поймём, какой неимоверно сложной личностной борьбой добра и зла – внешней и ещё более внутренней – приобретается Царствие Небесное. Святость надобно выстрадать, пронизая светом праведности окружающую тьму. Такому образному противопоставлению и следует канон житийных текстов (названный академиком Д.С.Лихачёвым “литературным этикетом”).Изображение обыденного уклада внешней среды, окружающей Улианию, как раз и необходимо автору для контраста с тем внутренним духовным подвигом, который ежедневно и ежечасно совершает всю свою жизнь “монахиня в миру”, после “успения” её причисленная к лику “святых жён” – особому, редкостному (не столь уж и многочисленному) чину среди русских православных святых. Лазаревская праведница совершает своё подвижничество незаметно, тайно, “не трубя перед собою” о творимом ею милосердии к людям и о своей не только молитвенной, но прежде всего реальной, конкретной, деятельной любви к ближним и Богу. “Она же по вся нощи без сна пребывавша в молбах и в рукоделии и в прядиве и в пяличном деле. И то продав, нищим цену даяше и на церковное строение. Многу же милостыню отай творяше в нощи, в день же домовное строение правяше” В ужасающее голодное лихолетье (при правлении Бориса Годунова) Улиания распродала весь скот, ризы, дорогие сосуды “на жито и от того челядь кормяше и милостыню довольно давяша”. Когда же сама обнищала до крайности, не имея “ни единого зерна в дому” своём, отпустила на волю крепостных. А вместе с оставшимися “рабами”, которые не захотели уходить, спасалась от голодной смерти, готовя хлеб из коры деревьев и травы. Молитва праведной Улиании делает хлеб из лебеды сладким.

*“Из текста Жития известно, что из 13 детей Ульянии и Юрия Осорьиных 6 умерли в младенчестве, а остались в живых только 7: дочь инокиня-схимница Феодосия и шестеро сыновей” [49, с. 92].

Почти никто не видит и не ведает её иноческого (иного, не как у всех) аскетического, сурового, изнурительного самоотречения: того, как Улиания приучила себя по вечерам и по утрам в молитвах стократно преклонять колена и, точно отшельник, спать на острых дровах да железных ключах под жёсткой постелью, ходить зимою без тёплой одежды и насыпать в обувь колкую ореховую скорлупу да острые черепки. Только родной сын и смог подметить, как мать, заснувшая сидя от усталости, продолжает и во сне молитвенно перебирать пальцами чётки в натруженной руке.
В исследованиях и комментариях литературоведов советского времени мы встречаем следующее суждение: “В муромской “Повести”, написанной сыном Улиянии, Дружиной Осорьиным… использованы многие стереотипы агиографического жанра, традиционный колорит которого, однако, вступает в постоянное противоречие с авторским замыслом и с самим развитием сюжета. Вместо этикетного литературного канона получился рассказ о жизни простой русской женщины, заслужившей царство небесное на поприще мирских, обыденных дел” [22, с. 433]. Сегодня очевидно, что эти социологизированные толкования совершенно ложны. В сущности-то нет никакого “противоречия” между “этикетным литературным каноном”, создающим возвышенный образ-идеал, и биографически-бытовым “рассказом о жизни простой русской женщины”.
“Сначала редко ходила она в церковь и усердно молилась Богу дома: но и домашняя молитва спасает. Не суждено было ей облачиться в монашеский сан: но и в миру можно спастись. Вот те идеи, на которых любит останавливаться наш повествователь”, – отмечает Ф.И.Буслаев, говоря о создании автором Жития “идеального характера русской женщины” [9, с. 268].
И “авторский замысел”, и “само развитие сюжета” повести-жития как раз и содержат в себе цель убедить нас, что нет ни малейшего (на самом же деле - мнимого) противоречия между церковно-монашеской и мирской святостью: если “простая русская женщина” живёт и в миру праведно, благочестиво, если она милосердна ко всем людям (в том числе и к “падшим”), - тогда она и становится праведницей, святой. Более того, как раз в миру-то, может быть, куда как труднее стать праведником, нежели за крепкими монастырскими стенами в келии, где за тебя каждая твоя минута расписана монашеским правилом и уставом обители, где ты отдал всего себя под игуменское благословение и духовное, да и практически-житейское попечение, и остаётся лишь исполнять послушания да вовремя молиться. В миру же ты сам себе хозяин, сам себе одновременно и “игумен”, и “послушник”. А каково же самому над собою установить “монашеское правило”, повелеть своим греховным мирским страстям и слабостям смириться перед собственным внутренним “уставом”, духовно отстраниться от всей обступающей тебя светско-житейской суеты, при этом не сбрасывая с плеч своих груз ответственности перед родителями и детьми, - надо же “и стариков лечить, и детей учить”, и кормить, одевать да обувать их, и на жизнь зарабатывать… - исполнять свой долг перед всеми твоими ближними, перед обществом и гражданскими обязанностями, наконец!.. По канону житийных повествований, если рассказывалось о близкой кончине святого настоятеля монастыря, то, как правило, следовал по сюжету и эпизод предсмертного наставления-завета угодника Божиего, который собирал близ себя, к своему одру, в последний, прощальный раз братьев или сестер - всё монашествующее общежительство. Уходящий в мир горний святой наставник завещал своим духовным чадам, как молитвенно, Боголюбиво и трудолюбиво жить в милосердии к людям, по Евангелию и по уставу обители. “Ульяния Осорьина не была ни настоятельницей монастыря, ни даже просто инокиней, тем более удивительно то соответствие требованиям канона, с которым описаны в Житии её предсмертные часы: “Генваря в в-й день, свитающу дню, призва отца духовнаго и причаститися святых таин. И сед, призва дети и рабы своя, и поучая о любви, и о молитве, и о милостыни, и о прочих добродетелех. (…) И тут повеле уготовити кадило, и фимиям положити, и целова вся сущая ту, и всем мир и прощение даст, возлеже, и перекрестися трижды, обьвив чотки около руки своея”… Всё традиционно в этом описании, только вместо монастырской братии Ульяния призывает для последнего наставления своих детей и слуг – тех, чьей наставницей она была в жизни. Есть в этом фрагменте и ещё один штрих, выходящий за рамки этикетных требований, - последний жест Ульянии: перекрестившись трижды, она обвила чётки вокруг своей руки. Эта трогательная деталь, конечно же, вызывает в памяти ещё один “женский” жест другой муромской святой, Февронии Муромской. В сцене преставления Феврония шьёт воздух для церковного потира, но, услышав троекратный зов своего супруга Петра о том, чтобы им умереть вместе, она оставляет шитьё незаконченным, воткнув иглу и аккуратно обернув вокруг неё нить… Д.С.Лихачёв назвал этот “лаконичный и зрительно ясный” жест Февронии драгоценным: “Чтобы оценить этот жест Февронии, обёртывающей нить об иглу, надо помнить, что в древнерусских литературных произведениях нет быта, нет детальных описаний – действие в них происходит как бы в сукнах. В этих условиях жест Февронии драгоценен, как и то золотое шитьё, которое она шила для святой чаши” [38, с. 95]. Дружина Осорьин, житель Мурома, не мог не знать Жития Петра и Февронии Муромских, самых почитаемых святых муромской земли. Но даже вне зависимости от того, осознанно или нет автор Жития Юлиании Лазаревской передал своей героине жест Февронии Муромской, в читательском сознании невольно возникает эта параллель, сближающая образы двух муромских святых жён”, - пишет Т.Р.Руди [ 49 , с. 94]. “Ф.И.Буслаев, первый исследователь Жития Юлиании Лазаревской, заметил: “На долю Мурома по преимуществу досталось литературное развитие идеального характера русской женщины. … этот предмет составляет главное содержание Муромского житейника” [9, с. 245].
В самом деле, произвдения муромского цикла дали древнерусской литературе замечательные женские образы – Февронии из Повести о Петре и Февронии, сестер Марфы и Марии из Сказания об Унженском кресте, Юлиании Лазаревской. Примечательна и ещё одна черта сочинений муромской литературной традиции: все они, являясь произведениями агиографическими (3 жития и 2 сказания о крестах*), в то же время выходят за рамки жанрового канона” [49, с. 101].
Не слыша в девичестве “чтения Слова Божия” и не имея духовного наставника, Иулания Лазаревская, эта “простая русская женщина”, в замужестве многодетная мать и хозяйка поместья, строит всю свою жизнь по Евангелию. И поэтому её семейный кров становится Домашней Церковью – тем светским монастырём, мирским Домом Господнем**, где воцарились лад, любовь, милость ко всем, то есть утвердились и восторжествовали все Христовы заповеди блаженства. Неизменными добродетелями мирянки Улиании “были смирение и кротость, пост и молитва, каждодневные труды и милостыня” [49, с. 86], не абстрактная или голословная, а конкретная, деятельная любовь к ближнему. Потому и Царствие Божие стало не заоблачной потусторонней мечтою, а вполне земной реальностью: “внутри нас”, в сердце - в Господнем Доме нашем.
Именно о такой Домашней Церкви говорит и Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа. Так, например, Апостол Павел находит гостеприимный и братский приют у супругов Акилы и Прискиллы как у “сотоварищей” и “сотрудников своих во Христе Иисусе”. Они же затем сопровождают Апостола в его трудном миссионерском пути и сами проповедуют веру Христову. Кров этой благочестивой супружеской четы назван именно Домашней Церковью (Деяния Апостолов, 18; Послание к римлянам святого Апостола Павла, 16: 3-4; Первое послание к коринфянам святого Апостола Павла, 16: 19). И в других посланиях Апостола мы не раз встречаем упоминания о семье как Домашней Церкви – соборной общине-обители родных и близких друг другу единоверцев.

* Наряду со “Сказанием об Унженском кресте” имеется в виду “Сказание о Виленском кресте” – святыне Свято-Троицкого женского монастыря г. Мурома. – В.К.
** Церковь – в переводе с греческого и означает “Дом Господен”, “Дом Божий” [<- от kyrikon - “церковь”<- из kyriakon – “здание Господнее, дом Божий” < - Kyrios – “Господь”, где на славянской почве произошло изменение k -> в ц]. (Шанский Н.М., Иванов В.В., Шанская Т.В. Краткий этимологический словарь русского языка. / Под редакцией С.Г.Бархударова. Издание третье, исправленное и дополненное. – М., “Просвещение”, 1975, с. 485; Полный Православный Богословский энциклопедический словарь… - Т. 2, с.2327-2328.)


Отсылая читателей к этим словам Нового Завета, протоиерей и профессор Глеб Каледа (1921 – 1994) в своей книге “Домашняя церковь” высказал как бы своё завещание потомкам: “Домашняя церковь существовала на протяжении всей истории христианства. Было бы радостно и полезно, если бы нашёлся человек, который написал бы очерки истории домашних церквей; причём лучше, если бы за это взялась женщина, ибо женщины более тонко чувствуют дух семьи, они в основном и создают атмосферу домашнего уюта, тепла и любви. В такой книге нашли бы для себя много полезного не только матери и молодые девушки, но и мужчины, и юноши. (…) В такой книге можно было бы вспомнить… Петра и Февронию, Муромских чудотворцев…”. А также, продолжим, и праведную Иулианию Лазаревскую-Муромскую, и святую семью князя Константина, крестителя муромцев, с его женою Ириной и чадами их Михаилом и Феодором, и благочестивых сестер Марфу и Марию из муромского “Сказания об Унженском кресте”. Все эти святые града Мурома могут служить идеальным образцом созидания Домашней Церкви в христианском, новозаветном толковании этого понятия. Именно на таких родных, святоотеческих примерах следовало бы нашей русской педагогике воспитывать в подрастающем поколении православно-этическое отношение к будущей супружеской и семейной жизни. (А не заимствовать бездумно столь новомодные, а на практике - растлевающие молодых людей западные методики раннего “просвещения” в сфере “интимных” взаимоотношений…)
“В наше время исторической задачей является созидание домашних церквей, - говорится далее в книге Глеба Каледы. – Для Русской Поместной Церкви в этом всё её будущее: научатся её члены создавать домашние церкви – будет существовать Русская Церковь, не сумеют – Русская Церковь иссякнет. (…) В широком общечеловеческом плане создание крепких семей – это задача общенациональная, государственная: в семьях заложено нравственное, культурное и экономическое благополучие народов. Наибольшей полнотой жизни, по нашему убеждению, обладает семья христианская” [28].
Свою Домашнюю Церковь “монахиня в миру” Иулиания Лазаревская созидает в соответствии с древнерусским “Домостроем” [13].
Дружина Осоргин ненавязчиво, но весьма достоверно и убедительно, реалистически, попросту и по-житейски убеждает нас своим повествованием, что Улиания добровольно взвалила на себя столько забот об окружающих – и близких, и дальних, - что у неё не хватало ни сил, ни времени, не было ни малейшей физической возможности ходить на Богослужения в храм за две версты, да ещё зимою, “столь студёной, что земля расседалась от мороза”. Божиим храмом для праведницы-мирянки стал её дом, семейный очаг и… весь мир да её умное молитвенное сердце. Но Богородица – Матерь Божия Сама призывает многодетную мать и мирскую “матушку” Иулианию (им ли – двум матерям-печальницам – не понять друг друга!) придти в Дом Сына Своего, Дом Господен – Церковь: хотя бы на старости лет немного подумать и о себе, приготовлении души своей к вечному покою и блаженству. Священнику отдалённого (а ближе не было) прихода иконописный лик Богородицы возвестил глас: “Пойди и скажи милостивой Улиянии: что в церковь не ходит на молитву? Хотя и домашняя молитва ее Богу приятна, но всё не так, как церковная. Вы же почитайте её, ибо ей уже не менее шестидесяти лет, и Дух Святой на неё почиет”. Улиания же, узнав от священника о видении и голосе Пречистой Матери, посчитала себя грешницей, недостойной такой милости, но умолила никому не разглашать дивной тайны. И сама тайно от посторонних глаз “пошла в церковь и, с тёплыми слезами совершив молитву, целовала икону Богородицы”, каждый вечер молясь Господу “в уединенной часовне” пред ликом Божией Матери и перед иконой своего покровителя святого Николая Угодника.
Стилистика изложения биографии земного, обыкновенного человека и поэтика жанра церковного жития святого, конечно же, отличаются друг от друга – отличаются так же, как документальный фотопортрет от иконописного лика. На фотографии мы видим лицо (а порой – и личину, искажённую грехами и страданиями) вполне реального человека. На иконе – Лик, идеальный об-Лик - образ праведника, который совершил тяжкий путь восхождения на свою личностную голгофу. Это путь к распятию в себе человека земного и грешного, смер

Реклама Б1
Доска объявлений 

Виком Печати на Московской
в срок от 1 часа, а также:
штампы, пломбы, значки, магниты,
визитки, квитанции, бланки...
ул. Московская, 111, 1 эт., т.40066
vicom.murom.ru

 

Архив новостей:

 
Пнд Втр Срд Чтв Птн Сбт Вск
 
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
 
 
 
Реклама от Google
Сейчас на сайте 0 пользователей и 14 гостей.